— Слышь, давай! А что?.. Я сейчас могу такое…

Он-то знает, только разве объяснишь? Что он с ней, как с первой и последней?.. Не по правилам, конечно. Страхом и гадливостью лица девушек искажены. Ну, еще бы — в жженых тряпках, прокаженные из преисподней перед ними.

Тут откуда-то и парни появляются гурьбой, чтоб за девушек вступиться; на маньяков бросились, как менты на бомжей, ногами бьют, руками — брезгуют. По коленям, по голеням метят. А маньякам будто лишь того и надо — в драку бросились единым организмом словно. Свои и «эти», наши и чужие. «Задавишь» на «задавишь» — вне племенной вражды и разности кровей.

Схлестнулись с буханьем и хрястом, и все смешалось, раскололось на множество сегментов, где в каждом творилась увечная сшибка, и нужно было обладать фасетчатым глазом насекомого, чтобы собрать расколовшийся мир воедино. Остолбенели атакующие, парализованные страхом и потрясенные слепой остервенелостью отпора. Позволили себя гвоздить, смешались, почуяли — запахло жареным — и врассыпную кинулись.

— Ну, все! Хорош! Убьешь так! — один другого в сторону оттаскивает.

Поверженного парня вчетвером они на ноги поднимают.

— Переборщили, друг, конечно, — извини. Не знаем сами, что нашло.

И дальше в путь — куда глаза глядят. Размазывая кровь по черным лицам.

— Как в молодость вернулся, прямо скажем!

— Что — приходилось часто?

— Ага, такой район.

— Стоять — деньги есть? Иди сюда, пацанчик?

— Ага, с третьего класса.

— Москвич?

— Смеешься? «Химик»-Воскресенск — слыхал?

Ну, кто они такие? Что там под наносной чумазостью, под пылью этой угольной, которая так въелась, что уже от плоти представляется неотделимой? Известный тип — «воротнички».