— …Друг, можно тебя на минутку?
И откололись четверо от остальных.
— Значит, так, мужики: мы ведь с самого начала вместе. Ну и чего нам тут? Пошли. Повторно родились — креститься надо заново. Чтоб кровь из прозрачной и ангельской — снова нормального цвета. Чтобы опять из духа человеком, нам это дело надо оросить.
— Кстати, этот-то где? Где сомнамбула? Я видел же, видел его!
— Зачем он тебе?
— Да вроде тоже с нами пробивался.
— Вон он, вон!
— Друг! Слышь? Иди сюда! Да стой ты! Предлагаем с нами — как?.. Да куда ты опять порываешься? Что позабыл, родной, скажи? Ничего не отвечает — только головой качает. Ау, ну где ты там? Живой! Главное! Мы все здесь живые! Трижды! Такого не бывает, скажешь, а мы — есть! А-а — а-а-а-а-а! Живые! Йу-ху-у-у-у-у!
И налетели на него, сомнамбулу, восьмируким чудовищем, завертели, закружили, затрясли, затискали. Как будто футболист он, только что забивший победный гол в финале Лиги чемпионов, — настигли, изловили, обняли, напрыгнули, нисколько «голубого» своего порыва не стыдясь.
Сомнамбула лишь тупо подавался, словно ванька — встанька, под ударами. За ворот его затрещавший влекут за собой:
— Послушай, друг, нам без тебя никак! Ты от нас никуда теперь, слышишь?
— Мы — целое теперь, одно! Москву сейчас — раком!
И вот уже по улице ночной идут, шатаясь, впятером — на зыбких ногах, уходящих в мостовую, как в воду; в обнимку шествуют, как победители чемпионата, не то от смеха загибаясь, не то от слез захлебываясь, — так сразу не поймешь; гиена так то ли смеется, то ли плачет, у волка так бывает, с непривычки трудно отличить улыбку от оскала Идут, орут, поют и на людей, не выдержав, бросаются — на девушек, мужчин, старух, японцев, всех подряд, не разбирая, — в тиски объятий зажимают, без сострадания, до хруста сдавливают и будто метят, метят каждого, размазывая сажу по сжатому в ладонях девичьему, мужскому ли лицу. Без устали людей в затылки, лбы, носы и щеки чмокают — с оттяжкой и трубным сопением, смачно. Чумные словно, бесноватые, и цель одна у них — побольше за собой в могилу утащить.